— Я, Одиссей, перемѣнилъ мысли теперь… Такая прекрасная погода. Консула дома нѣтъ. Пойдемъ вмѣстѣ за городъ погулять. Тамъ я разскажу о себѣ кой-что… такое, что́ ты давеча спрашивалъ. Я хочу разсказать тебѣ, какъ на островѣ Іа́кинтѣ95 я видѣлъ на рукѣ у одного молодца-грека нарисованную даму въ платьѣ и съ букетомъ. И какъ нарисована! Какая живопись на кожѣ человѣческой! Какъ икона!.. Послушай… Вставай, пойдемъ…
Каково мнѣ было это слышать? Каково испытаніе мужеству? Я понималъ, что онъ издали съ этого острова Іа́кинта подкрадывался къ исторіи своего голубого кипариса, которую узнать я просто алкалъ…
Я понималъ къ тому же, что теперь за городомъ должно быть очень пріятно… Мнѣ представилась веселая зелень долины и одинъ домикъ около мощеной дороги направо, и вдали ханъ, и темная дубовая роща около монастыря Перистера, которую я очень любилъ. Съ Кольйо мнѣ всегда было весело… И воздухъ въ окно прилеталъ прохладный и душистый…
Но я превозмогъ себя и, подавляя глубокій вздохъ, сказалъ, обращаясь къ Кольйо:
— Нѣтъ, иди, Кольйо мой бѣдный, одинъ! а у меня теперь дѣло спѣшное есть… Не обидься, что я тебѣ отказываю! Прости мнѣ…
Кольйо сказалъ: «Пиши, пиши!» и ушелъ.
А я тотчасъ же сѣлъ за столъ мой и началъ чисто и крупно переписывать статистику съ величайшимъ терпѣніемъ…
И послѣ обѣда весь вечеръ и за полночь я писалъ и на другое утро отправилъ г. Благову такъ много и такъ хорошо написаннаго, что онъ съ Кольйо велѣлъ передать мнѣ тѣ три золотыхъ и сказать: Очень хорошо! прекрасно! благодарю!
Чего мнѣ было еще болѣе желать… Глупая любовь моя, казалось мнѣ, утекла совсѣмъ вмѣстѣ со снѣгомъ…
Прошелъ морозъ, прошла любовь. Морозъ еще вернется хоть на будущій годъ; неразуміе — никогда!..