Но я не могъ рѣшить навѣрное, хорошо ли, что головка его мнѣ казалась ужъ очень мала, а бакенбарды велики, и что онъ все глаза поднималъ къ небу и слишкомъ былъ «тарахопіо́съ» (многомятеженъ) какъ родъ іудейскій… что онъ былъ безпрестанно на ногахъ, въ то время, когда мы всѣ сидѣли истово и чинно на длинномъ диванѣ; или то, что онъ раскидывался на диванѣ уже слишкомъ близко отъ хозяйки… Или вдругъ опять вскакивалъ и начиналъ напѣвать, чуть не прыгая, пѣсенку любовную (пріятнымъ, впрочемъ, голоскомъ, и опятъ очи къ небу)…
Бѣлая ты моя роза!…
И златой ты мой жасминъ!…
Цумба! Цумба!
Цумба! Цумба!
И такъ онъ то туда, то сюда, и руками, и глазами, и ногами… и голову назадъ, и голову направо, и голову налѣво… А мы всѣ — Исаакидесъ, Кольйо, и я, и обѣ госпожи! Исаакидина и матерь ея — сидимъ и смотримъ на него. Не знаю, какъ сказать… какъ будто бы нехорошо… А можетъ быть это происходитъ отъ свободы политическихъ нравовъ въ Греціи и для этого самаго проливали кровь Канарисъ, Міаули и Караискаки! Не знаю!..
Сомнителенъ также показался мнѣ и другой родъ вольности, которую онъ себѣ позволялъ.
Онъ какъ-то все подпрыгивалъ, сгибая колѣнки и подобострастно смѣясь, все обращался къ одной госпожѣ Исаакидесъ, а не къ мужу или къ матери…
— Кирія!.. о! Кирія!.. Вы не повѣрите, что́ за энтузіазмъ можетъ пробудить новый пѣвецъ, котораго я слышалъ…
И вдругъ выпрямился; очи печальныя, одну руку къ сердцу, а другую кверху…