Клятвамъ ты не довѣряешь…
Вздоховъ знать не хочешь ты!…
И опять, согнувъ колѣнки и улыбаясь, къ ней:
— Кирія! Кирія!..
О государственныхъ волненіяхъ въ Элладѣ или о стихотвореніяхъ Суццо говоритъ, языкъ его хорошъ; а насчетъ увеселеній и дамъ: все у него сулье, суаре, гантіа, а не папуціа, не хоро́, не хиро́фтіа102.
Изо всего обращенія его съ госпожей Исаакидесъ мнѣ показался остроумнымъ одинъ только льстивый вопросъ его этой молодой дамѣ; она вышла по хозяйству приготовить намъ какое-то прохладительное и пригласила съ собой даже Кольйо (который сидѣлъ скромно въ углу и подобно мнѣ большею частію созерцалъ молча аѳинянина и слушалъ его), они пробыли тамъ довольно долго.
Едва только возвратилась она, предшествуемая служанкой, которая несла на подносѣ сладости, какъ Вамвако́съ бросился съ дивана и, устремляясь къ ней навстрѣчу, воскликнулъ съ отчаяніемъ: «А! госпожа моя, вы насъ вовсе покинули! Мы думали, что вы уже корни пустили тамъ!..»
Это «корни пустили тамъ» мнѣ понравилось.
Такъ продолжалось очень долго. Вамвако́съ занималъ общество; остальные изрѣдка прерывали его. Такъ продолжалось до тѣхъ поръ, пока наконецъ онъ не усыпилъ старушку мать госпожи Исаакидесъ. Забывъ свою безмолвную важность, почтенная кирія упала потихоньку на подушки софы и уснула. Дочь, смѣясь, разбудила ее, и она ушла.
Кольйо сначала долго не показывался въ пріемной — онъ остался въ прихожей и стыдился взойти при аттическомъ львѣ. Госпожа Исаакидесъ сказала, наконецъ, мужу: