— Смотри, киръ Васила́ки, бѣдный Кольйо стыдится и сидитъ внизу. — Исаакидесъ самъ пошелъ за нимъ и, приведя его за руку, какъ смущенную невѣсту, посадилъ его у стола въ сторонѣ. Кольйо, я видѣлъ, весь вечеръ послѣ этого былъ на себя не похожъ… Онъ былъ какъ потерянный (отъ самолюбія и стыда, такъ я думалъ)… Сидѣлъ облокотившись на столъ, не говорилъ ни слова, изрѣдка печально улыбался мнѣ, едва отвѣчалъ на ободрительные вопросы хозяина и хозяйки. А когда ему подавали варенье и кофе, онъ внезапно и судорожно выходилъ изъ своего онѣмѣнія, схватывалъ лѣвою рукой широкій рукавъ своей правой руки, какъ священникъ, желающій благословить, и вовсе безъ надобности такъ высоко и изысканно поднималъ эту руку съ ложечкой надъ подносомъ, какъ будто онъ хотѣлъ эту ложку вонзить въ желе съ исполинскою силой. Глаза его все время были потухшіе и лицо какъ бы изможденное…
Подъ конецъ вечера Исаакидесъ ласково сказалъ женѣ:
— Киріакица моя, не утѣшишь ли ты насъ старымъ винцомъ?
— Съ радостью, съ радостью, — отвѣтила добрая хозяйка, и вино принесли.
Исаакидесъ наливалъ намъ всѣмъ тремъ, и мы пили понемножку, даже и Кольйо.
Вьпивъ рюмки по двѣ, мы всѣ хоромъ запѣли всѣмъ извѣстную греческую Марсельезу:
О, мой острый и длинный ножъ
И ты, черное ружье мое, огневая птица…
Вы уничтожаете турка, терзаете тирана на части…
Госпожа Исаакидесъ сказала тогда Кольйо: