Мы вернулись въ комнаты и, простившись съ хозяевами, ушли.
Исаакидесъ и жена его прощались съ Кольйо очень ласково и ничѣмъ не отличали меня отъ него, ни привѣтствіемъ, ни пожатіемъ руки.
— Доброй ночи, Одиссей! Доброй ночи, Кольйо! Не забывайте насъ…
Но Вамвако́съ иначе простился съ хозяевами, иначе со мной, иначе съ Кольйо…
Не могу я изобразить, какъ именно, только иначе. И Кольйо это замѣтилъ и еще больше огорчился…
Мы возвращались въ консульство по темнымъ улицамъ съ фонаремъ и долго молчали.
Я все думалъ о чифтликѣ Шерифъ-бея, о домѣ его, о золотѣ и о томъ, зачѣмъ я такъ безсиленъ, что не могу ничего сдѣлать? И еще было одно обстоятелъство во всемъ этомъ дѣлѣ, которое затрудняло меня… Я вовсе еще не зналъ, хочетъ ли отецъ мой дѣлиться барышомъ съ Исаакидесомъ или нѣтъ. Впрочемъ, думалъ про себя: «какъ бы не хотѣть?»
Не знаю я о чемъ съ своей стороны размышлялъ Кольйо, но онъ вдругъ прервалъ молчаніе наше вопросомъ:
— Нравится тебѣ этотъ Вамвако́съ?
Я отвѣчалъ нерѣшительно, соображаясь со своимъ собственнымъ впечатлѣніемъ: