— Нѣтъ, бей-эффенди мой, о желтомъ быкѣ я не слыхалъ.
— Жили три быка, — началъ бей, все подливая себѣ раки. — Черный, бѣлый и желтый (сары-окюсъ). Крѣпкіе и съ большими рогами. Пришелъ левъ и говоритъ: «Заключимъ союзъ противъ другихъ звѣрей и противъ охотниковъ». Этотъ левъ боялся напасть на трехъ быковъ разомъ, потому что двое изъ нихъ могли бы проколоть ему бокъ въ то время, когда онъ пожиралъ бы третьяго. Быки не вѣрили ему сначала, а потомъ согласились. И точно, левъ долго охранялъ ихъ вѣрно и отъ охотниковъ и отъ другихъ звѣрей. Потомъ, выбравъ добрый часъ, онъ отозвалъ въ сторону бѣлаго быка и желтаго и сказалъ имъ: «Хорошо мы живемъ, но этотъ черный цвѣтъ очень непріятенъ. Огурсизъ104 ». Быки бѣлый и желтый испугались и просили льва, чтобы онъ чернаго быка удалилъ. Левъ его съѣлъ въ удаленномъ мѣстѣ. Немного погодя онъ сказалъ желтому быку: «Бѣлый цвѣтъ очень опасенъ тѣмъ, что издали виденъ и привлекаетъ охотниковъ и звѣрей». И бѣлаго быка предалъ ему желтый быкъ, и онъ бѣлаго быка съѣлъ. А когда съѣлъ бѣлаго быка, то, лежа передъ желтымъ быкомъ, который теперь былъ одинъ и защищаться уже не могъ, левъ все смотрѣлъ на него насмѣшливо и повторялъ, показывая ему свои когти: «Э! Сары-Окюсъ! Что-то мы, Сары-Окюсъ, будемъ теперь съ тобой дѣлать? Какъ-то мы хорошо съ тобой, Сары-Окюсъ, будемъ теперь жить».
Разсказывая басню, Шерифъ-бей очень благодушно засмѣялся и прибавилъ:
— Кто тамъ ни остался бы послѣдній изъ этихъ: Турція ли, или Персія, или кто другой, а все будетъ Сары-Окюсъ…
И мнѣ, слушая его, пришлось вспомнить, какъ это говорятъ про турокъ всѣ наши старики, и отецъ мой, и старикъ Стиловъ, и Константинъ работникъ нашъ, и отецъ Арсеній: «Хорошій человѣкъ, а все-таки турокъ. Не въ томъ непремѣнно смыслѣ, что всякій турокъ злодѣй или негодяй, а только турокъ, и больше ничего, т.-е. что у самаго хорошаго изъ турокъ всегда есть противъ христіанъ и противъ покровительницы ихъ Россіи, если не острый ножъ въ сапогѣ, то хоть камень скрытый въ складкахъ одежды… Они намъ не вѣрятъ и никогда не повѣрятъ, точно такъ же какъ мы имъ не вѣримъ и никогда не повѣримъ вполнѣ…
Однако все-таки Шерифъ-бей былъ пріятенъ и сталъ мнѣ еще пріятнѣе подъ конецъ этой занимательной бесѣды на открытой галлереѣ съ веселымъ видомъ на городъ и дальнюю крѣпость.
Какъ примѣръ способности янинскихъ жителей къ художественной и мануфактурной дѣятельности, онъ вынулъ ту серебряную табачницу филигранной работы, о которой я упомянулъ, и началъ ее расхваливать, любуясь, какъ сквозилъ фіолетовый шелкъ ея подбоя сквозь нѣжные узоры бѣлой проволоки.
— Восхитительно! — сказалъ и я.
— Нравится? — возьмите себѣ, — сказалъ бей.
Я, лицемѣрно поколебавшись, принялъ это какъ даръ его дружбы съ невыразимымъ внутреннимъ восторгомъ… Это была первая въ моей жизни серебряная, собственно мнѣ, а не родителямъ принадлежащая вещь…