О «горькой и душистой травкѣ» моей я вспоминалъ нерѣдко, но, слава Богу, съ равнодушіемъ… (Такъ мнѣ казалось тогда!)
Иногда, впрочемъ, проснувшись поутру, я нечаянно взглядывалъ на окно и, прежде еще чѣмъ увидать горы и клубы синяго и сѣраго тумана, одѣвающаго ихъ, я видѣлъ волшебно-зеленый лѣсъ моей стороны и чернаго франкскаго воина, который съ копьемъ въ рукѣ все недвижно ѣхалъ на черномъ конѣ къ далекому замку.
Въ той янинской пѣсенкѣ, которую Зельха́ пѣла такъ неправильно и такъ мило, тоже поется о башнѣ какой-то и о томъ, что молодецъ «встанетъ съ постели своей, возьметъ оружіе, наловитъ куропатокъ и зайчиковъ, и птичекъ малыхъ настрѣляетъ, и освободитъ изъ башни ту, которую онъ зоветъ: «О, мой ангельскій ликъ!»
И вотъ прежде еще, чѣмъ «Па́теръ имо́нъ»109, звучала въ ушахъ моихъ эта пѣсенка.
Я вскакивалъ съ дивана, молился, гналъ прочь непотребныя, опасныя мысли и спѣшилъ въ училище.
Такъ длилось долго…
Но вотъ она опять пришла; пришла сама, безъ зова… Въ одинъ воскресный полдень. И пришла она къ намъ въ консульство съ такимъ честнымъ и добрымъ намѣреніемъ, что душевный вредъ мой былъ только еще глубже отъ новой симпатіи, которую она во мнѣ возбудила, именно какъ въ грекѣ и христіанинѣ!
Она пришла просить консула защитить и избавить отъ тюрьмы ту самую христіанку Ницу, которую она такъ недавно желала заточить куда-нибудь за то, что Ница назвала ея мать «плѣшивою собакой». Она давно видно забыла объ этой уголовной тяжбѣ и помирилась съ Ницой.
Ница же между тѣмъ поссорилась съ турецкой полиціей, и ее присудили на шесть мѣсяцевъ въ отвратительную, грязную тюрьму.
Мы только что кончили завтракъ и сидѣли всѣ въ кабинетѣ, когда Зельха́ пришла и, не обращая на насъ почти никакого вниманія, подошла къ Благову, поклонилась ему и поздоровалась съ нимъ.