Вообще я былъ покоенъ духомъ, и даже миражъ моего пріятно-полезнаго, уныло-доходнаго чифтлика, внезапно явившійся на дальнемъ небосклонѣ моей карьеры и внезапно исчезнувшій подъ хладнымъ дыханіемъ арктическаго самовластія, даже и миражъ этотъ, разсѣявшись, оставилъ меня не въ мѣстѣ пустынномъ, непроходномъ и безводномъ, а въ милой комнаткѣ моей съ дальнимъ видомъ на черепичныя кровли и сады и на тонкіе минареты горы, величаво увѣнчанные по утрамъ густымъ, синимъ туманомъ, среди котораго то появлялись, то медленно таяли другія свѣтлыя облака…
Астры и розы моего дивана были все такъ же многоцвѣтны и крупны; столъ письменный — все такъ же просторенъ; окошко свѣтло; обѣдъ обиленъ и вкусенъ. Кавассы и Кольйо любили меня. Але́ко сиротка каждое утро радушно приносилъ мнѣ еще пылающій слегка мангалъ, чтобы мнѣ было теплѣе вставать (такъ какъ февральскіе дни у насъ иногда еще очень свѣжи)… Онъ даже клалъ нерѣдко въ уголья мангала лимонную корку, чтобы лучше пахло…
Въ училищѣ все шло хорошо; статистика отцовская, за переписку которой русское императорское правительство уже платило мнѣ деньги, сама по себѣ была занимательна и представляла для меня очень много новаго.
Такъ, напримѣръ, ты помнишь, что самыя первыя мои встрѣчи съ турками въ Янинѣ оставили въ умѣ моемъ скорѣй довольно благопріятныя для нихъ впечатлѣнія, чѣмъ тяжелыя, именно потому, что я ждалъ отъ нихъ худшаго… Ты помнишь также, что и на оскорбившихъ меня молодыхъ мусульманъ я не очень долго гнѣвался искренно; Благовъ такъ скоро и такъ крѣпко отомстилъ имъ за меня и самъ я былъ послѣ столько похваляемъ соотчичами за мое самоотверженіе въ дѣлѣ Назли, что глубокому гнѣву противъ сеиса и софты не осталось и мѣста среди тріумфальныхъ моихъ ощущеній.
Въ свободной загорской республикѣ нашей, ты знаешь, тогда даже ни мудира, ни кади не было и сами жандармы заѣзжіе къ намъ держали себя осторожнѣе въ нашихъ селахъ (гдѣ дома такіе архонтскіе и люди такіе богатые, грамотные и со связями), чѣмъ держатъ они себя въ округахъ порабощенныхъ и глухихъ.
Въ отцовской же статистикѣ я находилъ, между прочимъ, печальную и точную картину прежнихъ, еще недавнихъ албанскихъ набѣговъ, разореній и убійствъ, отъ которыхъ не умѣла или не хотѣла защитить насъ безсильная власть, царящая вдали, на божественномъ Босфорѣ.
И если все это утихло и умиротворилось на время, то не ясно ли было всякому, что и роздыхъ этотъ былъ бы невозможенъ, если бы холмы и камни Севастополя не обагрились русскою кровью и если бы западные союзники Турціи, понуждаемые Россіей, не вынуждены были требовать отъ нея хоть сколько-нибудь сносной жизни для подвластныхъ ей христіанъ.
И мало ли что́ было еще въ этихъ отцовскихъ тетрадяхъ!..
Мнѣ хотѣлось переписать ихъ для Благова какъ можно больше и скорѣе; и не разъ, а много разъ, я, приготовивъ вечеромъ уроки, съ величайшимъ понужденіемъ и скукой, брался снова за перо и писалъ до полуночи, ободряя себя лишь надеждой на будущее.
Въ такомъ постоянномъ трудѣ и благомъ настроеніи, развлекаемый теперь развѣ только всѣми дѣлами этими, интригами политическими, чифтликами, колоколами, убійствами и тяжбами, я прожилъ долго.