Благовъ принялъ его, какъ всѣхъ: всталъ медленно, не спѣша подалъ ему руку, сухо пригласилъ сѣсть и, помолчавъ немного, спросилъ съ преднамѣренною нерѣшительностью въ голосѣ: «Вы по дѣлу… извините… или…»
— Госдодинъ консулъ, — закатывая глаза къ небу, сладостно и быстро залепеталъ Вамвако́съ: — я столько слышалъ объ имени вашемъ, что счелъ за самый пріятный долгъ явиться къ вамъ и преподнести вамъ выраженіе моего почтенія. Ваша популярность между эллинами Эпиро-Ѳессалійскихъ странъ слишкомъ извѣстна вамъ самимъ, чтобы мнѣ было нужно многословіемъ утомлять просвѣщенное вниманіе ваше… Никакая жалоба, никакой, такъ сказать, интересъ не руководилъ мной при этомъ посѣщеніи моемъ… Дружба моя съ господиномъ Исаакидесомъ, драгоманомъ вашимъ, который исполненъ къ вамъ любви и преданности, я надѣюсь, будетъ достаточною рекомендаціей меня въ вашихъ глазахъ…
Благовъ на все это не отвѣчалъ ни слова. (Я украдкой взглянулъ на лицо его, чтобы понять, какое впечатлѣніе производитъ на него это бѣглое риторское вступленіе, мнѣ, впрочемъ, показавшееся прекраснымъ и завиднымъ, и увидалъ, что по лицу Благова чуть-чуть пробѣгаетъ что-то знакомое мнѣ и насмѣшливое.)
Помолчавъ консулъ спросилъ:
— Вы изъ Аѳинъ?
Рѣчи Вамвако́са полились опятъ потокомъ… «Я воспитанникъ Аттической Всенаучницы»… и лились, и лились, и головка качалась на тонкой шеѣ, и качалась, и качалась…
Благовъ все молчалъ. Молчалъ онъ четверть часа, молчалъ двадцать минутъ.
Вамвако́съ все изливался, все пѣлъ очень краснорѣчиво, но однообразнымъ и скучнымъ голосомъ…
Благовъ не возражалъ ему ни слова и, не мѣняясь въ лицѣ, глядѣлъ на него гостепріимно и покойно.
Наконецъ Вамвако́съ сказалъ: