И когда я видѣлъ на улицѣ не доросшихъ еще до заключенія114 дочерей архонтовъ нашихъ, когда онѣ, потупивъ очи, спѣшили въ женское училище съ книжками въ рукахъ въ сопровожденіи служанокъ, то я, какъ ястребъ, разводящій по воздуху высокіе круги, выбиралъ иногда въ ихъ толпѣ съ улыбкой мою будущую добычу, въ одно и то же время любуясь на ихъ нѣжную юность и считая золото ихъ отцовъ.
И когда подобная дѣвушка, когда такой херувимъ невинный и пугливый будетъ покорно подходить ко мнѣ за повелѣніемъ и цѣловать при другихъ мою супружескую руку осторожно и почтительно, какъ цѣлуютъ у іерея, а наединѣ обниметъ меня и назоветъ такъ свободно и смѣло: «Одиссей мой! мой мальчикъ милый! Очи мои, Одиссей!..» И когда надъ ничѣмъ дотолѣ ни съ той ни съ другой стороны неоскверненнымъ ложемъ нашимъ будутъ летать незримо, благословляя насъ, свѣтлые ангелы Божіи (такъ не разъ пророчила мнѣ мать моя, убѣждая меня хранить цѣломудріе). Неужели же это такая отвратительная, такая скучная вещь, какъ говоритъ Благовъ?
О, нѣтъ! О, нѣтъ! Онъ мнѣ чужой… И я не знаю, чему мнѣ учиться у него, кромѣ того развѣ, чтобы руки были очень чисты, чтобы рѣчь была смѣла и умна въ собраніяхъ людей и чтобы европейское платье было сшито по модѣ у лучшаго портного на берегахъ Босфора или Невы.
Это конечно все мнѣ очень нравится! Но понравится ли это отцу? Вотъ вопросъ. Отецъ самъ одѣвается некрасиво и вовсе не по модѣ, хотя и довольно опрятно, но не говорилъ ли онъ при мнѣ столько разъ:
— Не въ многоцѣнныхъ и «мягкихъ» одеждахъ виденъ смолоду хорошій хозяинъ и человѣкъ-дѣлецъ, а въ предпріятіяхъ и оборотахъ своихъ. Некогда трудящемуся и умному купцу смотрѣться въ зеркало и возлагать душистыя умащенія на голову свою… Будутъ деньги у тебя, такъ и въ старой одеждѣ ты будешь всякому нуженъ…
И, глядя на то, что́ происходило вокругъ меня, я видѣлъ, сколько въ этомъ было правды. Кавассъ Маноли и милый Кольйо сіяли чистотой; Маноли даже щеточкой чистилъ себѣ ногти, какъ европеецъ, и въ то же время при княжеской роскоши восточной одежды казался гораздо великолѣпнѣе самого Благова, но они оба, и Кольйо и Маноли, стюяли у дверей или подавали варенье, чубуки и кофе, а богатый Куско-бей, котораго грязный и блестящій отъ грязной ветхости сюртукъ и меня неопытнаго съ перваго раза непріятно удивилъ, Куско-бей сидѣлъ небрежно на диванѣ рядомъ съ Благовымъ и шопотомъ бесѣдовалъ съ нимъ о высшихъ силахъ восточной политики.
Чему подражать, о Боже! И у кого чему мнѣ учиться!
Такъ я гнѣвался тогда на Благова и такъ вдругъ строго и спѣшно началъ судить его. Но тебя, мой другъ, я объ одномъ прошу, не спѣши ты карать его, не принимай слишкомъ горячо къ сердцу и мои тогдашніе интересы… Благовъ былъ во многомъ лучше меня. И я во многомъ, въ очень многомъ былъ вовсе неправъ!