Но вотъ Бостанджи-Оглу разсказываетъ, будто бы этотъ самый Благовъ получилъ года два тому назадъ въ наслѣдство отъ дяди своего восемь тысячъ русскихъ рублей и прожилъ ихъ въ одинъ мѣсяцъ въ отпуску, въ Россіи, говоря, что «обезпечить его такая небольшая сумма по его понятіямъ не можетъ, а память хорошую подобный мѣсяцъ оставитъ ему на всю жизнь»… Восемь тысячъ рублей!.. Для меня это цѣлая жизнь… Цѣлый міръ еще недостижимый, но понятный… Для меня это хорошій домъ въ Загорахъ, это торговля ѳессалійскимъ хлѣбомъ или рыбой и русскою икрой на Дунаѣ; чистый расчетъ съ заимодавцами утомленнаго отца, для меня это бракъ счастливый, это первый камень большой торговой или даже банкирской конторы въ Галатѣ, въ Галацѣ, въ Смирнѣ, Букурештѣ…
Куда же онъ прожилъ эти деньги? На гетеръ, на театры, на огромные бакшиши какимъ-нибудь слугамъ, чтобъ они льстили и притворно угождали ему…
Школу ли онъ воздвигъ на родинѣ своей для просвѣщенія тѣхъ порабощенныхъ русскихъ съ «рубашкой наружу», которыхъ я еще въ первомъ дѣтствѣ моемъ видалъ на Дунаѣ и о которыхъ даже во всеобщей географіи для руководства въ греческихъ училищахъ пишутъ такъ: «простолюдины русскіе грубы и порабощены, тогда какъ благородный классъ Россіи весьма образованъ».
На что́ же онъ прожилъ эти деньги? На что́? Бостанджи смѣется моему ужасу и моему удивленію и говоритъ:
— Развѣ эти благородные русскіе знаютъ счетъ деньгамъ?..
Что́ жъ, не этому ли благородству подражать мнѣ?.. Не расточительности ли мнѣ учиться?..
Или не тому ли, о чемъ говорилъ Коэвино… на балконѣ, во всемъ такъ охотно и быстро уступая Благову… «Un gentilhomme doit avoir son épée tourjours prête pour defendre son Dieu, son roi et sa maitresse …»
Sa maitresse! Да! а не законную свою супругу… Или не внимать ли съ любовью Благову, когда онъ законный бракъ, согласный, дружный, исполненный нѣжной и твердой довѣренности, зоветъ отвратительною вещью и съ такою гордостью любуется своею порочностью… И, говоря такъ долго о бракѣ, сравнивая его съ необходимымъ, принудительнымъ наборомъ солдатъ, ни разу не упомянуть о христіанскомъ освященіи его, при которомъ все становится такъ ясно, такъ хорошо, такъ понятно. Да! безъ этой дальней, безконечно дальней, но глубокой музыки, то кротко-усладительной, то грозно-звучащей гдѣ-то и откуда-то о загробномъ вѣнцѣ и загробной ужасной и нестерпимой карѣ, — быть можетъ и правда, что пѣсня брака была бы скучна и суха для иныхъ.
Для иныхъ, — я говорю тебѣ теперь, но въ то время, когда солнце жизни только что начинало восходить для меня, я другого идеала не зналъ!
Счастливый бракъ съ красивою и не бѣдною дѣвушкой, которая бы меня любила и боялась, какъ должна жена бояться мужа, вотъ о чемъ я думалъ еще въ Загорахъ. Переступить въ свое время, во время подобающее, мирно и неспѣшно порогъ привѣтливаго гинекея, хозяиномъ благосклоннымъ, но строго-ревнивымъ о своей чести, не понижая себя ни на пядь общественно, но поднимаясь этимъ союзомъ еще выше, если только можно. Вотъ что́ снилось мнѣ и наяву!