И, обернувшись опятъ назадъ, Гуссейнъ-ага сказалъ мнѣ:
— Иди!
Я вошелъ.
Сабри-бей провожалъ въ эту минуту къ дверямъ одного пожилого, очень худого и какъ будто сердитаго турка въ зеленой чалмѣ и синей очень опрятной одеждѣ…
Я слышалъ конецъ ихъ разговора: «Такъ это невозможно?» спрашивалъ сердитый турокъ, какъ бы сдерживая гнѣвъ. Сабри-бей вѣжливо, тонко, искательно отвѣчалъ ему:
— Невозможно, эффенди мой, это никакъ невозможно. Теперь совсѣмъ другіе порядки… Я очень радъ бы былъ услужить вамъ, но въ изгнаніе нельзя человѣка за два слова послать…
— Невозможно! — повторилъ турокъ мрачно (казалось, что ему большого труда стоило не изругать, не проклясть, не избить Сабри-бея). — Намъ невозможно, а гяурамъ судитамъ120 все возможно…
— Это не наше дѣло, эффенди мой; на это есть трактаты съ иностранными девлетами… — съ улыбкой ничѣмъ непобѣдимой дипломатіи возразилъ Сабри.
— Эй в’аллахъ! — сказалъ эффенди уходя и кланяясь.
Онъ направился къ двери и, проходя мимо меня, взглянулъ на меня такъ грозно, что я не зналъ куда скрыться. Но это впечатлѣніе тотчасъ же исчезло, когда я остался одинъ съ ласковымъ Сабри.