Онъ посадилъ меня около себя съ улыбкой; распечаталъ письмо отца тоже съ улыбкой; съ улыбкой взглядывалъ чрезъ письмо на меня; читая, пріятно качалъ головой, повторяя: «пекъ эи́! пекъ эи́!» Потомъ задумался… Потомъ, когда въ концѣ письма дошелъ до того мѣста, гдѣ ему иносказательно обѣщалъ отецъ деньги по окончаніи дѣла, сдѣлался серьезенъ и старался скрыть сладкое волненіе, которое овладѣло имъ… И даже слегка вздохнулъ, когда, сложивъ письмо и обратясь ко мнѣ, сказалъ:
— Я очень люблю вашего отца! Очень умный и добрый человѣкъ… Пекъ эи́ адамъ! Пекъ vertueux, honorable!.. И для компаніи самый пріятный человѣкъ, и въ дѣлахъ очень умный… Я очень жалѣю, что онъ лишился должности русскаго драгомана. Г. Благовъ прекрасный молодой человѣкъ, высокой образованности, но онъ немного горячъ, и другіе люди имѣютъ на него вредное для дѣлъ вліяніе…
Потомъ помолчавъ Сабри-бей сталъ вглядываться, все съ улыбкой же и не выпуская моей руки, въ мою новую европейскую одежду и смѣясь воскликнулъ:
— Теперь вы европеецъ! И прекрасно! Вы очень хорошо сдѣлали, что одѣлись такъ. При положеніи вашего отца и живя въ русскомъ консульствѣ вамъ неприлично быть одѣтымъ какъ бизирьянъ121 съ базара. Вѣдь я правду говорю? — спросилъ онъ вкрадчиво и провелъ слегка своими тонкими пальцами по моей щекѣ.
— А! — воскликнулъ Сабри-бей. — «Нѣжный пухъ айвы» уже начинаетъ покрывать ваши щеки…
Дальше впрочемъ онъ этого разговора «о пухѣ айвы» не продолжалъ и, принявъ снова дѣловой и серьезный видъ, сказалъ:
— Успокойтесь! Успокойтесь! Дѣло отца вашего — дѣло правое, и онъ очень хорошо сдѣлалъ, что обратился прямо къ намъ. Я это вамъ все устрою… — И ударилъ въ ладоши.
Вошелъ Гуссейнъ-ага.
— Отведи г. Одиссея къ Мустафа-бею (это былъ начальникъ заптіе), ему нужны завтра двое заптіе конныхъ въ село Джамманда́…
Гуссейнъ вышелъ.