Я вошелъ въ пустой домъ и отворилъ тихонько дверь въ ту небольшую пріемную съ двумя низкими и широкими красными софами по двумъ сторонамъ большого очага, о которой я писалъ тебѣ еще въ началѣ моей повѣсти.
Я увидалъ эту столь любимую еще въ раннемъ дѣтствѣ моемъ, комнату, въ которой я слышалъ столько вечернихъ разсказовъ у зажженнаго зимой очага, въ которой я засыпалъ на колѣняхъ у матери или въ объятіяхъ отца.
Я увидалъ всѣ три окна, большія и свѣтлыя, торжественно и празднично озаренныя солнцемъ, и полосы солнца этого на стѣнахъ и диванѣ. Увидалъ въ бѣлой стѣнѣ шкапчикъ съ зелеными и фіолетовыми треугольниками на дверцахъ и услыхалъ сильный запахъ прошлогодней айвы, которая рядышкомъ, рядышкомъ стояла вокругъ всей комнаты на зеленой узенькой полочкѣ, изогнутой къ угламъ на двухъ концахъ своихъ по обычаю…
На очагѣ тлѣлъ, догорая и чуть вспыхивая, одинъ огромный обрубокъ пня.
На диванѣ лежалъ забытый матерью чулокъ со спицами.
Около чулка кошечка съ желтыми глазами и съ обрубленнымъ хвостомъ (которую я оставилъ еще крошечнымъ котенкомъ) проснулась и приподнялась на лапкахъ спросонья, высоко, высоко изгибая спину, и смотрѣла на меня пристально.
Я постоялъ, поглядѣлъ и, вдругъ припавъ къ каменному краю очага, началъ плакать громко и цѣловать его.
Такъ застала меня служанка Елена и съ громкимъ крикомъ радости кинулась звать мать и бабушку.
Почти годъ!
Ты самъ хоть и моложе меня, но уже давно не безбородый юноша. Поэтому ты знаешь по опыту значеніе одного года въ подобный возрастъ жизни нашей…