Это вѣкъ!
И какой годъ? Вспомни!..
Что́ я видѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ прощался на послѣднемъ подъемѣ предъ спускомъ въ долину Янины съ тѣмъ вечернимъ лучомъ въ окнахъ загорскаго села?.. Что́ я видѣлъ? Что́ я слышалъ? Что́ я чувствовалъ! И сколько сдѣлалъ! Сколькому научился! Какихъ плодовъ познанія добра и познанія зла вкусилъ я съ тѣхъ поръ въ этой Янинѣ, которая для Благова или Бранковича могла казаться столь же мирною и тихою и не страшною, какъ то озеро, у береговъ котораго она такъ красиво построена, а для меня развѣ Янина эта была озеро?.. Но не была ли она опаснымъ и глубокимъ «моремъ житейскимъ» для моихъ еще слабыхъ силъ, для меня, еще столь неопытнаго пловца?..
И если я самъ бы не замѣтилъ, что я уже не тотъ Одиссей, не тотъ въ одно и то же время самоувѣренный книжникъ и вовсе невинный отрокъ, Одиссей, который выѣхалъ въ «турецкомъ халатикѣ» на мулѣ изъ этихъ воротъ прошлою осенью, то возгласы другихъ, радость и гордость матери, удивленіе старой Евге́нки… и похвалы сосѣдей объяснили бы мнѣ, что я могу быть спокоенъ, что я во всемъ, во всемъ иду впередъ, какъ слѣдуетъ молодцу и мужчинѣ.
Православный я былъ, и какой еще!.. Я пріялъ даже мученичество за вѣру въ дѣлѣ Назли!
Образованъ и ученъ я былъ!
Патріотомъ эллинскимъ я, разумѣется, былъ… Опятъ то же дѣло Назли и многія другія дѣла, коими ужъ сами ежедневники Эллады перомъ Исаакидеса превозносили мое имя по всему свѣту… Быть можетъ на берегахъ самой Миссисипи читаетъ съ удовольствіемъ обо мнѣ грекъ-торговецъ, ибо гдѣ только нѣтъ торгующихъ грековъ!
Но я еще былъ сверхъ того и патріотъ особый, мѣстный, загорскій патріотъ, ибо всѣ отъ Елены скоро узнали, что я плакалъ, припавъ къ очагу… Сдѣлалъ я это такъ искренно, такъ неожиданно самъ!..
Но если хвалятъ за это послѣ люди, вѣдь тѣмъ лучше, не правда ли?
Похвала не слаще ли сердцу, чѣмъ медъ устамъ?