Въ эту минуту на лѣстницѣ раздался страшный, дикій ревъ и крикъ; ревъ этотъ не походилъ ни на визгъ Гайдуши въ гнѣвѣ, ни на восторженные клики Коэвино. Я вскочилъ съ испугомъ и встрѣтился вдругъ лицомъ къ лицу со страшнымъ человѣкомъ. Это былъ дервишъ. Смуглый, низенькій и сѣдой, въ высокомъ остромъ колпакѣ набекрень, въ длинной одеждѣ и съ огромною алебардой въ рукѣ.
Взглядъ его былъ ужасно грозенъ, и на одномъ вискѣ его подъ колпакъ былъ всунутъ большой букетъ свѣжихъ цвѣтовъ.
— Га! га! — кричалъ онъ, — га-га!
Не знаю, какъ даже изобразить тебѣ на бумагѣ его ужасный крикъ и ревъ! Я совсѣмъ растерялся и не зналъ, что́ подумать, не только что́ сдѣлать. Варваръ, однако, шелъ прямо на меня съ алебардой и сверкая очами. Поравнявшись со мной, онъ не останавливаясь поднесъ свою руку къ моимъ губамъ; и я поспѣшилъ поцѣловать ее, радуясь, что не случилось со мной ничего худшаго. Отецъ въ эту минуту приподнялъ занавѣсъ на дверяхъ и воскликнулъ какъ будто съ радостью:
— Браво! браво! Добро пожаловать, ходжи-Баба. Живъ ты еще? Милости просимъ, дѣдушка Сулейманъ!
Ходжи-Сулейманъ не обратилъ на слова отца никакого вниманія, движеніемъ руки отстранилъ его отъ дверей, прошелъ черезъ всю комнату, едва взглянувъ на Сабри-бея, и важно сѣлъ на диванѣ, потомъ уже сидя онъ осчастливилъ всѣхъ по очереди и небольшимъ поклономъ. Отецъ подалъ мнѣ знакъ, и я принесъ старику варенье и кофе (страхъ мой уже прошелъ и смѣнился любопытствомъ). Сабри-бей съ презрительною усмѣшкой спросилъ тогда у дервиша: «Какъ его здоровье?»
— Лучше твоего, дуракъ, негодяй, рогоносецъ! — отвѣчалъ старикъ спокойно.
Мы засмѣялись.
— Мнѣ сто двадцать лѣтъ, — продолжалъ ходжи, — а я скорѣй тебя могу содержать по закону четырехъ женъ, дуракъ, негодяй ты ничтожный.
— Отчего жъ у тебя одна теперь только жена, да и та черная арабка? — спросилъ бей, не сердясь за его брань.