Старикъ молча показалъ пальцами, что денегъ мало, вздохнулъ и сталъ молиться на образъ Божіей Матери, который былъ подаренъ доктору г. Благовымъ и висѣлъ въ гостиной на стѣнѣ.
Онъ молился вполголоса въ носъ и нараспѣвъ, поднимая руки и глаза къ небу, и я только слышалъ разъ или два: «Маріамъ, Маріамъ».
Потомъ онъ сошелъ съ дивана и, не кланяясь никому, опять важно, величественно, тихо пошелъ къ дверямъ и лѣстницѣ. Мы съ отцомъ и Гайдушей проводили его въ сѣни.
— Прощай, ходжи, прощай, дѣдушка, — говорилъ ему отецъ. — Не забывай насъ, заходи.
Ходжи-Сулейманъ, не обращаясь и не отвѣчая, шелъ къ лѣстницѣ медленно и гордо, но какъ только коснулся онъ босой ногой своей первой ступени, такъ вдругъ побѣжалъ внизъ, помчался съ лѣстницы вихремъ какъ дитя или легкая птичка какая-то! Даже стука не было слышно отъ его босыхъ ногъ.
Это было такъ неожиданно и забавно, что не только мы съ Гайдушей смѣялись отъ всего сердца, но и отецъ долго безъ улыбки не могъ этого вспомнить.
Возвратившись въ пріемную, отецъ разсказалъ Сабри-бею о выходкѣ столѣтняго дервиша и дивился его здоровью и легкости его движеній. Но Сабри отозвался о старикѣ очень дурно.
— Нехорошій человѣкъ, — сказалъ онъ. — Злой человѣкъ. Теперь онъ не можетъ ничего сдѣлать; но знаете ли вы, какой онъ былъ прежде фанатакъ и злодѣй? Я знаю о немъ много худого. Ему точно, что болѣе ста лѣтъ; отецъ мой и многіе другіе турки издавна помнятъ его почти такимъ же, каковъ онъ теперь на видъ. Но поведеніе его было иное. Когда въ двадцать первомъ году была война съ эллиннами, онъ, знаете ли вы, что́ дѣлалъ? Онъ пилъ кровь убитыхъ грековъ и выкалывалъ плѣннымъ христіанамъ глаза. Ужасъ! Я, эффенди мой, къ такимъ свирѣпымъ людямъ питаю отвращеніе, какой бы вѣры и націи они ни были. Это ужасно, эффенди мой, мы въ домъ отца моего никогда его не принимаемъ, и потому онъ меня такъ бранитъ, какъ вы слышали.
— Времена такія были тогда жестокія, эффенди мой, — сказалъ вздохнувъ отецъ. — Будемъ надѣяться, что подобныя сцены не повторятся больше никогда.
Сабри-бей замѣтилъ еще, что иные турки все прощаютъ ходжи-Сулейману и считаютъ его какъ бы святымъ; «но я, сказалъ онъ, презираю подобныя заблужденія!»