— Насчет чего?
— Насчет денег.
— Насчет каких денег?
— Ну, да как же вы не догадаетесь!.. Конечно, я еду; мне, может быть, и больно было... Да ведь кто же знал.
— А! насчет этой негодницы! Подлая девчонка! Пожалуйста, не говори ты об ней... У меня вся внутренность перевертывается. Я бы ее в угол затолкала да била бы головой об стену... И что в ней находят! Кормилица, ражая русская девка, по-фрацузски двух слов связать не умеет!..
— Не сердитесь, maman, — сказал князь, цалуя ее руку. — Тем лучше, что это так вышло... Мне она самому так опротивела через все эти страдания, что я вам пересказать не могу. И Бог с ней... А Руднева мы можем сделать счастливым... Полина говорит, что Авдотья Андревна даст приданое за ней если вы попросите...
— А какое мне дело в это мешаться! — отвечала княгиня сердито. — Что я им за сваха! Que tous ces diables et diablesses crиvent, je m'en soucie fort peu!
Осторожный князь не продолжал в этот раз разговора, боясь рассердить мать и еще более опасаясь расстроить себя. — Но возобновлял потом внушения не раз, и такая любящая мать не могла не уступить.
— А что ты думаешь, chиre amie, о Рудневе? — спросила княгиня Авдотью Андреевну.
— Милый и солидный молодой человек! — отвечала с тонкостью Авдотья Андреевна, — Отчего ты, chиre amie, не отдаешь за него твою внучку? (Княгиня после поединка сына с Милькеевым никогда не называла ее Любашей.) — Да разве он сватался за нее? — с притворным удивлением спросила Авдотья Андреевна.