Мадам Жири откашлялась и прочистила горло, как будто собиралась спеть всю оперу Гуно.
– Вот как это было, мсье, – начала она. – В тот вечер мсье Маньера и его жена, они торговцы драгоценными камнями с улицы Могадор, сидели в первом ряду ложи.
Сзади мадам Маньера расположился их близкий друг Исидор Саак. На сцене пел Мефистофель. – И мадам Жири запела: «Вы так крепко спите…» – Затем своим правым ухом (а его жена сидела слева) мсье Маньера услышал голос: «Ха, ха, кто-кто, а Жюли не так уж крепко спит…» А его жену звали Жюли. Он повернул голову направо, чтобы посмотреть, кто сказал эти слова. Никого! Мефистофель все еще пел… Но, может быть, вам скучно слушать это, мсье?
– Нет-нет, продолжайте.
– Вы очень добры, – сказала мадам Жири жеманно. – Итак, Мефистофель все еще пел. – Она запела:
«Катрин, я обожаю вас, молю, не откажите в сладком поцелуе…» – И опять мсье Маньера услышал голос справа:
«Ха, ха, уж кто-кто, а Жюли не откажет Исидору в сладком поцелуе». Маньера опять повернул голову, и на этот раз в сторону жены и Исидора. И что же он видит? Исидор взял руку мадам Маньера и целует ее через небольшое отверстие в перчатке, вот так, мсье. – И мадам Жири поцеловала кусочек кожи, который просматривался сквозь ее шелковую перчатку. – Смею вас уверить, что все трое не сидели после этого тихо! Бах, бах! Мсье Маньера, который был таким же большим и сильным, как вы, мсье Ришар, дал пару пощечин Исидору Сааку, который был худым и слабым, как вы, мсье Мушармен, при всем моем к вам уважении. Началась суматоха. Люди в зале стали кричать: «Он убьет его, убьет!» Наконец Исидор смог убраться.
– Так призрак не сломал ему ногу? – спросил Мушармен, немного раздосадованный замечанием мадам Жири по поводу его внешности.
– Там – нет, мсье, – ответила она надменно. – Он сломал ее прямо на большой лестнице, по которой Исидор Саак спускался слишком быстро, и сломал ее так сильно, что пройдет довольно много времени, прежде чем бедный Исидор сможет опять подняться по этой лестнице.
– И призрак сам сказал вам, что шептал в правое ухо мсье Маньера? – спросил Мушармен серьезно, как судья.