– Не думаю, если только вы не переменили своего мнения, – заметил юный репортер. И, помолчав, счел нужным добавить: – Господин Дарзак честный человек!
– Вы уверены в этом? – спросил Ларсан. – Ну, что касается меня, то лично я уверен совершенно в обратном… Итак, значит, война?
– Да, война. И я побью вас, господин Фредерик Ларсан.
– Молодость не знает сомнений, – со смехом сказал великий Фред, обращаясь ко мне.
– Не знает, – словно эхо вторил ему Рультабий.
Тут вдруг Ларсан, поднявшийся было, чтобы пожелать нам доброй ночи, поднес обе руки к груди и пошатнулся. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на Рультабия. Он страшно побледнел и повалился в кресло.
– Ох, ох! – простонал он. – Что это со мной? Неужели меня отравили?
И он растерянно воззрился на нас… Напрасно мы пытались расспрашивать его, он уже впал в беспамятство, и нам не удалось вытянуть из него ни слова. Мы были крайне обеспокоены и за него, и за себя, так как ели все то же, к чему прикасался Фредерик Ларсан. Мы бестолково суетились вокруг него. Теперь он, казалось, уже не испытывал боли, но его отяжелевшая голова упала на плечо, и веки сомкнулись. Склонившись над ним, Рультабий стал слушать его сердце…
Когда мой друг распрямился, лицо его было абсолютно спокойно, хотя только что он казался очень взволнованным.
– Он спит, – сказал Рультабий и потащил меня к себе в комнату, закрыв предварительно дверь комнаты Ларсана.