– Нет, простите меня, – я напрасно на себя понадеялась, я не могу вас видеть, – и с этим ушла.
Я был не обижен и не сконфужен, а просто подавлен, и обратился к Тане:
– Ну, хоть вы, молодое существо, может быть, вы можете быть ко мне добрее. Ведь я же, поверьте, не желал и не имел причины желать Ивану Петровичу какого-нибудь несчастия, а тем меньше смерти.
– Верю, – уронила она. – Ему никто не мог желать ничего дурного – его все любили.
– Поверьте, что в два-три дня, которые я его видел, и я полюбил его.
– Да, да, – сказала она. – О, эти ужасные «два-три дня» – зачем они были? Но тетя это в горе так обошлась с вами; а мне вас жалко.
И она протянула мне обе ручки.
Я взял их и сказал:
– Благодарю вас, милое дитя, за эти чувства; они делают честь и вашему сердцу и благоразумию. Нельзя же, в самом деле, верить такому вздору, будто я его сглазил!
– Знаю, – отвечала она.