Данка, конечно, желала быть умной.
— Вы очень хитры, — сказала она, слегка отклоняя свое лицо от лица Термосёсова.
— Хитер! Ну брат, выкрикнула слово! Нет, душатка, Андрей Термосёсов как рубаха: вымой его, выколоти, а он, восприяв баню паки бытия, опять к самому телу льнет. А что меня не все понимают и что я многим кажусь хитрым, так это в том не моя вина. Я, вот видишь, не только все сердце свое тебе открыл, а и руку твою на него наложил, а ты говоришь, что я хитрый.
— Вас, я думаю, никто не поймет, — ответила Данка, совершенно осваиваясь с своим положением в объятьях Термосёсова и даже мысленно рассуждая, как это действительно оригинально и странно идет все у них. Точно в главах романа: «оставим это и возвратимся к тому-то», потом «оставим то-то и возвратимся к этому», — от любви к поученью, от поученья к любви… и все это вместе, и все это поучая.
И Данке вдруг становится преобидно, что ее поучают. Она припоминает давно слышанные положения, что женщины не питают долгой страсти к своим поучателям и заменяют их теми, которые не навязывают им своего главенства, и она живо чувствует, что она ни за что не будет долго любить Термосёсова, но… тем более он любопытен ей… Тем более она желает видеть, как он все это разыграет при необычайности своих приемов.
А Термосёсов между тем спокойно отвечает ей на ее замечание, что его «никто не поймет».
— Что ж, это очень может быть, что ты и права, — говорит он. — Свет глуп до отчаянности. Если они про Базарова семь лет спорили и еще не доспорились, так Термосёсов — это фрукт покрепче, — станут раскусывать, пожалуй, и челюсти поломают; и моей-то вины опять в этом нет никакой. Я тебе сказал: Термосёсов сердце огонь, а голова отчаянная.
— Ваша откровенность погубит вас, — уронила с участием Данка, согревшаяся животным теплом у груди Термосёсова.
— Погубит? — ничего она не погубит. Некого бояться-то!
— Ну, а он?