— Вот, вот, вот! и я тебе скажу, Пармен Семенович, что мне приходит в голову… что я себе решил, что против этого пора и ополчиться.
— И что же ты сделаешь, как ополчишься? — спросил Туганов.
— Да что, брат, сделаю? Конечно, я далеко стою в углу из которого меня нигде не видно; но ведь не умрешь, так и не оживешь, — один пропадает, является другой на его место, — вот где надежда!
— Да, да, да! Вот тебя куда потянуло: пострадать захотелось?
— Порадеть душа жаждет.
— Ты, отец Савелий, маньяк.
— Ну еще что измысли!
— Да, конечно, маньяк. Ты цел сидишь, так тебе хочется, чтобы тебя стерли.
— Пускай меня сотрут, — что за беда такая?
— Да и сотрут, — сказал Туганов.