— Да и что же, братец, во мне: я уж и стар, и хил… жены, конечно, жалко.
— Подожди лучше покуда, — сказал Туганов.
— Нельзя, дружище: в народе шатость большая.
— Оставь эти тревоги! у народа в сборе страшный умище, а что хаос велик, — ну, — из хаоса свет создан. Береги себя: шверноты <?> своих берегут, и нам друг другом не надо транжирить. Дьявол хочет сеять нас как пшеницу, и поодиночке, брат, и рассеет, а ты держись своего и надейся, на что царь надеялся, свободу подписывая. Понадеемся на смысл народа. Погоди, он сам в премудрой тишине идет к хозяйству над собою. Его amis du peuple,[26] эти первые сметили и ударились к тем, для которых в просе виноград возят. Они будут чиновалить да подслуживаться, а земский ум складываться да крепнуть, да тогда и посмотрим кто кого. Дай срок и не торопись теперь под их суд попадать, — не поцеремонятся они.
— Не согласен, — сказал протопоп. — Правда кривде сроку давать не обязана.
— Ну свернут твоей правде голову.
— Мне разве, — сказал Савелий, — а не правде. Я в то верую, что правда запечатленная святее выжидающей и крепче.
— Да тебе что, неотразимо уж хочется пострадать?
— Я порадеть желаю.
— Да как же ты будешь радетельствовать? Что ты, собственно, хочешь делать?