— Ну, и говорить надо оставить, и пусть он вас судит. Хохол купил редьку, да очень уж горькую, так ел ее да приговаривал: «Видели вы, глаза мои, что покупали, — теперь ешьте, хоть вон вылезьте», — говорите себе и вы то в свое утешение.
— Никак не ждал, чтобы у нас это так вышло!
— Ба! отчего ж так?
— Да так… этакая воистину царская милость: излюбленный суд бессудной земле, и бац… Одна, одна эта выходка: борноволоковское избрание, да его якшательство с шалопаями нашими и… душа смущена, и надежды подорваны.
— Сударь, сударь! Земле российской и сие не ново: наша пословица говорит: «Царь жалует, да псарь разжалывает». Без школы, сударь, страна, без школы. Куда нас ни пусти, всё норовим либо на кулаки, либо зубы скалить. Что вы с нами поделаете? Да чем здесь стоять, не свободны ль? — зайдемте, — говорить в хате сподручней.
— Нет; благодарю, — у меня много дела.
— А, если дело есть, то дело прежде всего. До свиданья.
Протоиерей подал Дарьянову руку, которую тот удержал, и, улыбаясь, спросил: «Наш вчерашний разговор, конечно, не одолеет нашей приязни?»
— Да, конечно, не одолеет, — отвечал протопоп.
Протопоп сжал руку Дарьянова, и они разошлись.