— Вы с дядей, кажется, на зло мне раскармливаете этого урода, — говорила с неудовольствием Глаша, заставая у сестры своего мужа за чашкой дымящейся каши. — Ты бы, болван, на брюхо-то свое посмотрел, — обращалась она к своему мужу.
Маслюхин вздыхал, покидая недоеденную кашу, нехотя поднимался со стула и тянул на бакшу сверлить свои огуречные ведра. Иногда, проходя мимо своего двора, он вдруг останавливался и давал приказания переставить с места на место старые колья или кричал что-нибудь на детей; но ни рабочие, ни дети его не слушались. Были прежде у него между домочадцами друзья, но и их холопская дружба была рабски холодна и невыразительна.
— Я совсем тебя с дядей не понимаю, что это вы его у себя держите? — начинала по уходе мужа Маслюхина.
— Ну, вот… Еще что выдумай. Кто его держит? — отвечала сестре немного резко Милочка.
— А зачем он тут сидит?
— А ты спроси его, зачем он сидит? Почему я знаю, зачем он сидит? Сиденье есть, он и сидит.
— А дома у него сиденья нет? Мог бы делом каким-нибудь заниматься.
— Каким? каким делом он мог бы заниматься? — возразила с нетерпеливою гримасой Мила.
— Да я знаю, что тебе лишь бы спорить.
— Нечего мне спорить; а каким же делом он может заниматься? Ты сама очень хорошо знаешь, что ты пустяки это говоришь. Таких дел нет, которыми бы он мог заниматься.