— Купцы по большей части все дураки, а однако ж чем-нибудь занимаются, — заговорила наморщась Глаша. — Или, по крайней мере, пусть же не слоняется, чтоб не видели его, дурака, каждую минуту.
— Спрячь, пожалуйста, спрячь, — отвечала вышедшая на этот раз из терпения Мила. — Нет, мой друг, нечего уж его таить; не яблочко, в карман его не положишь.
— Да, дитя, да, не спрячешь, — поддержал, вздохнув, и Пизонский.
Глаша села к столу, и через минуту ее китайские глазки наполнились крупными слезами, которые несколько секунд дрожали на ресницах и потом быстро бежали ручейками по щекам к нежному, тоненькому подбородку.
— Черт ненавистный! — восклицала она сквозь зубы, доставая из кармана батистовый платок.
— Глаза видели, что покупали, сердиться не на кого, — спокойно отвечала Мила. — Не на кого, да и глупо, никто не виноват.
— Да и здесь не лучше было! наставления целый век слушать!
— Полно, пожалуйста; Господь с тобой: никто тебе не делает никаких наставлений.
— Еще бы! Еще бы я теперь их слушала!
— Ну, так и говорить не о чем.