— Завтра я ему против этого пропишу, — решил Андрей Николаевич и назначил себе на случай сего писания завтра «дежурного генерального писаря».
В назначенный день и час писарь сидел на месте и выводил быстролетным пером, что изрекал, быстро летая в своем бедуинском плаще, Муравьев.
Смысл писанья был тот, «что нельзя отрицать…» что «испытывать надо»: но тут вдруг совсем некстати доложили, что пришел актер Мартынов и непременно просит его принять.
Андрей Николаевич изумился и пошутил:
— Свят, свят, свят! Зачем ко мне «Филатка и Мирошка»? Не ошибся ли он дверью?
— Никак нет, — он к вам, ваше превосходительство.
— Час от часу не легче! Но кое же общение тьме со светом? Впустите его.
Впустили.
Иван Евстафьевич вошел и удивил еще более, объявив Муравьеву, что он желает говорить с ним с глазу на глаз и не может говорить при постороннем.
— Но это мой близкий человек, — отвечал Муравьев, указывая на секретаря.