В селе Добрыни, где я проводил детство, был диакон на дьячковской вакансии. Он получил свое скромное место в приданое за женою, бывшею дочерью униатского попа или распопа, по имени Фока. Отец Фока был "из непокорных униатов". Впрочем, все данные для истории Фоки у нас ограничивались тем, что он "с митрополитом Семашкой был в школе товарищ и вместе с ним на православие подписался, но не захотел "долгих кос носить", и так заспорил, что сказал: "я тебя переживу". Семашко же будто отвечал Фоке: "а я тебя на высыл представлю". Каждый и начал доказывать друг другу то, чем грозился. Семашко удалил Фоку с места и "представил на высыл", а Фока пошел его "переживать". Высыл Фоке вышел из Виленской губернии в Орловскую, где о ту пору был архиерей из южных уроженцев, - нерасположенный к Антонию Семашке. Это стечение обстоятельств послужило в пользу Фоке: архиерей узнал о бедственном положении голодавшего "недоверка" - и "предоставил одной из его дочерей дьяческую ваканцию в селе". Но этим еще владыка орловский не окончил свою укоризну Семашке, а взял да и произвел Фокина зятя из дьячков в дьяконы. Сам же Фока как-то совсем отпал духовного чина, ходил в "сурдуте" и обучал латинскому языку и другим наукам детей у нашего предводителя, а потом оставался у него "вольным секретарем". Что касается духовных прав отца Фоки, то никто не знал, как на этот счет располагать о нем. Приходские батюшки не отчисляли Фоку ни к приказным, ни к благородным, но в отличие от себя называли его "распопом", а мужики, слышавшие, что он "униат" - без дурной мысли именовали его "тунеядом".
У Фоки была изрядная библиотека, в которой находилось много книг почаевской и гродненской славянских типографий и несколько рукописей, извлечений и переводов, сделанных самим отцом Фокою.
Когда Фока умер и библиотека его перешла к его зятю диакону на дьяческой вакансии, - тот устроил литературное сокровище Фоки сообразно своему усмотрению, и только одну рукопись оставил себе "для душевной пользы", а польза заключалась в том, что в пасхальную ночь, когда дворяне, их дети, дворовые люди и мужики, боясь ночной темноты и распутицы, прибывали из деревень к церкви с вечера и в ожидании заутрени размещались по домам на поповке, - тогда каждый год в риге у диакона составлялось прелюбопытное чтение, за удовольствие слушать которое всякий "слухач" должен был дать три копейки на свечку.
Тут мы и получали о предстоящем часе воскресения Христова такие любопытные сведения, каких ни в каком другом месте не получишь. И вот зато теперь нам странно и смешно слышать, что чужестранцы толкуют, будто самая любимая икона русского народа "пишется по фантазии художника", а бывшие в ту пору в Париже писатели наши не нашлись это поправить. Пусть, однако же, хоть далее не думают так ошибочно наши просвещенные люди, которым не пришлось раньше узнать об этом.