Мать (лаская Марину.) Ты не сердися, доня: может, я что глупое говорю.
Марина. Мамушка! делала ты для меня когда грех какой? что-нибудь такое, в чем каяться надо, сделала такое?
Мать. Не знаю, дитя, как тебе сказать про это: как в оспе ты лежала маленькая, тогда мы тоже были при бедности — Молчанова не было, — ну, я горох для тебя крала и вишеньи, чтоб тебе роток освежить.
Марина. А больше?
Мать. Курочку тоже один раз у дьяконицы словила, изжарила, как тебя лихоманка томила. Отец дьякон-то свел меня тогда в полицию. «Вот, говорит, воровку поймал, — по законам ее надо судить», да покойник квартальный, Никанор Никанорыч, дай ему бог царство небесное, «ничего, говорит, это». Два раза меня прутом ударил, да и говорит: «отпустите, говорит, ее, отец дьяк, съедомое, говорит, это не грех». Я тебе ее и зажарила и лапшицы с нею сварила.
Марина. Больше что, мамушка? больше?
Мать (подумав). Фирс Григорьич, как Молчанова утопил… я это видела с берега, с тобой — ты у груди была, — я с тобой сидела и видела… а он говорит: «молчи, я тебя сотенной одарю» — я и молчала.
Марина (в ужасе). Мамушка! неужто ж ты видела это?
Мать. Видела, детка. Ты про это молчи. Он мне все заплатил: я тебе тут-то все покупила… Он после сказал: молчи, а то отвечать будешь вместе со мною. Я тут-то и молчала…
Марина. Матушка! ты ж богобойная.