— Вот живу, няня.
— Вы зайдите к моей-то, — зайдите. Она рада будет.
— Где же теперь Лизавета Егоровна?
— Да вот в этом же доме, — отвечала старуха, указывая на тот же угрюмо смотрящий дом. — Рада будет моя-то, — продолжала она убеждающим тоном. — Поминали мы с ней про тебя не раз; сбили ведь ее: ох, разум наш, разум наш женский! Зайди, батюшка, утешь ты меня, старуху, поговори ты с ней! Может, она тебя в чем и послушает.
— Что ты это, няня!
— Ох, так… и не говори лучше… что наша только за жизнь, — одурь возьмет в этой жизни.
Абрамовна тихо заплакала.
Розанов тихо сжал старуху за плечо и, оставив ее на месте, пошел по тротуару к уединенному дому.
— Смотри же, зайди к моей-то, — крикнула ему вслед няня, поправляя выползавший из ее узелочка чайник.