— Я ничего не делаю, Лизавета Егоровна, без причины. Дело это, как вы его называете, выходит вовсе не дело. По милости всякого шутовства и лжи оно сделалось общим посмешищем.
— Так спасайте его!
Райнер опять пожал плечами и сказал: — Испорченного вконец нельзя исправить, Лизавета Егоровна. Я вам говорю, что при внутренней безладице всего, что у вас делается, вас преследует всеобщая насмешка. Это погибель.
— Ничтожная людская насмешка!
— Насмешка не ничтожна, если она основательна.
— Мне кажется, что все это родится в вашем воображении, — сказала, постояв молча, Лиза.
— Нет, к несчастию, не в моем воображении. Вы, Лизавета Егоровна, далеко не знаете всего, что очень многим давно известно.
— Что же, по-вашему, нужно делать? — спросила Лиза опять после долгой паузы.
— Я не знаю. Если есть средства начинать снова на иных, простых началах, так начинать. — Когда я говорил с вами больной, я именно это разумел.
— Ну, начинайте.