Застал его дома за писанием. Увидав меня, он скорее спрятал в стол тетрадку. Поздоровались. Опрашиваю его:
— Как, батюшка, поживаете?
— Что, сударь, Орест Маркович! жизнь наша против прежнего стала, — говорит, — гораздо хуже.
«Вот те и раз, — думаю, — нашелся человек, которому даже хуже кажется».
— Чем же, — пытаю, — вам теперь, отец Иван, хуже?
— Да как ж, сударь, не хуже? в прежнее время, при помещиках, сами изволите помнить, бывало и соломкой, и хлебцем, и всем дворяне не забывали, и крестьян на подмогу в рабочую пору посылывали; а ныне нет того ничего, и народ к нам совсем охладел.
— Народ-то, — говорю, — отчего же охладел? Это в ваших руках — возобновить его теплоту к религии.
— Нет, уж какое же, сударь, возобновление! Прежде он в крепостном звании страдал и был постоянно в нужде и в горести и прибегал в несчастии своем к господу; а теперь, изволите видеть… нынче мужичок идет в церковь только когда захочет…
«Ну, — думаю, — лучше это мимо».
— Между собою, — любопытствую, — как вы теперь, батюшка, живете? — потому что я знал, всегда бывало здесь как и везде: где два причта, там и страшная, бескровная война.