— Ведь говорил тебе, желтоглазому, что соврешь, так и соврал, собачий сын!
— Полно, не дури! — отвечал Анфалов, высвободил нос и опять отвернулся в сторону.
— Аль осерчал? — спросил его Гвоздиков, но Анфалов ему ничего не ответил. Видно было, что он серьезно обиделся.
— Нет, купцы, мне вот тоже рассказывал об этом об самом один человек совсем по-другому, так-то, должно, что не поверней ли будет.
— Что ж тебе рассказывали?
— А видите, отвозил я раз одного тоже барина или какого приказчика парой, на своей телеге на ту самую станцию, с которой вы вечор приехали. Отвез, покормил маленько лошадей, да и ко двору. Еду, знаешь, лежу в телеге-то на сене, да трубочку, вот как теперь, покуриваю, а кони помаленьку идут. Только отъехатчи этак верст с пять, али более, не помню уж теперь, вижу — идет человек в черном холодае [Вроде халата из нанки или легкой шерстяной материи домашнего крестьянского тканья — Прим. Лескова. ], и на голове надета черная высокая шапочка. В руках палочка, и идет таково-то бодро, только той палочкой помахивает, а на плечах кожаная сумка крест-накрест через грудь на холстинных помочах надета. Подсажу, думаю, подвезу. Человек странный, Бог за милостыню приймет, а может, что и от писания порасскажет. Поравнялся с ним, да и кричу ему: садись, говорю, подвезу. А он глянул, да опять, знай, шагает. Не слыхал, думаю, да опять говорю: садись, мол. Он смотрит, а с протувара все не сворачивает. Садись, — сказал я уж втретье, ай глухой? Садись — кнутовищем-то ему на телегу показываю. А он и отвечает мне: «Коли усердие, говорит, имеешь, брось свою соску». Э! Думаю, должно, из сталоверов, а сам взял да трубку за сапог и ткнул. Смотрю — подходит.
Анфалов взглянул на ямщика и стал слушать с напряженным любопытством.
— Аль своих почуял? — спросил Гвоздиков.
— Тьфу, пусто тебе будь, — сказал Анфалов и опять отвернулся в сторону.
Ямщик продолжал: