И не договорил — опять закашлялся. Он кашлял и тыкал пальцем себе в спину. Ирмэ понял — и что силы хватил его по спине. Старик присел под ударом, но кашель унялся.
— Спасибо, сынок, — прошептал он, задыхаясь, — полегчало.
— Вот, чорт! — удивился Ирмэ. — Живучий!
Старик в овине был не одни. Еще тут были старуха и мальчик лет десяти. Старуха, широко открыв беззубый рот, спала. Она ворочалась, чесалась, мычала что-то, но спала крепко. Мальчик сидел на земле, подле двери. Защемив между пальцами толстое полено, он колол щепки на лучнику. Лучина горела с сухим треском и не дымила.
— Ты чего сюда забрался, дед? — сказал Хаче. — Хата сгорела, или что?
Старик, не отвечая, заковылял куда-то в другой конец овина. Тут, привязанная к столбу, подпирающему крышу, стояла гнедая кобыла. Старик погладил ее но ноге, — выше ему но дотянуться было, — подкинул ей сена и вернулся. Он подошел к Хаче и внимательно, снизу вверх, оглядел его.
— Ты кто будешь? — сурово проговорил он. — Что-то ты мне не нравишься.
Хаче засмеялся.
— Рядский я, — сказал он. — Коваля Берчи сын, знаешь?
— Може, знаю, да забыл, — проворчал старик. Он перевел глаза на Иоганна. — А это кто такой? Не здешний, видать.