— Хоть бы кожанку-то снял, — сказал он.
На этот раз Неах послушался: снял кожанку, свернул комком и сунул подмышку.
— Все? — проворчал он. — А то, может, и рубаху снять?
Они шли по Благовещенской. Кое-где у подъездов стояли пулеметы. А навстречу все чаще попадались отряды студентов и офицеров. Ирмэ никогда не видел столько офицеров зараз. И — вот ведь! — одеты все как на парад: эполеты, аксельбанты. Стало быть, два года берегли форму. Пересыпали нафталином, перетряхивали, — авось, пригодится.
Вдруг Ирмэ и Неах услыхали музыку. Они остановились, прислушались. Музыка шла откуда-то снизу, как бы из-под земли. Играла скрипка. Потом — флейта и рояль.
Ирмэ оглянулся — нигде никого, пустые дома, глухие и темные. Чудно.
И тут неожиданно в полуподвальном этаже открылась дверь, и на улицу выскочил офицер, веселый и шумный, в лихо заломленной фуражке, в белом кителе нараспашку. Он посмотрел на Неаха лукавыми глазами и, вскинув голову, — Неах был выше, — спросил:
— Кто?
— Свои, — лениво сказал Неах.
Офицер вдруг захохотал: