— Подкрепи тебя господь и помилуй, — утешает его батюшка.
Пелись и читались тут святые молитвы в напутствие души отходящей — так жалобно, так грустно, что Мишутка Кочеток и говорит мне:
— А ведь эдак и над нами жалостно читать будут, когда мы умрем?..
— Будут, — отвечаю я, а дым от кадильного ладана такими-то струйками душистыми носится по избе, так-то те струйки расцветил луч солнечный, бивший в окошко, что без думы пальцы в святой крест слагались, а уста творили молитву на счастливую дорогу душе, оставляющей землю родную.
— Выходите, православные, из избы, — говорит священник. — Сейчас, исповедь начну.
— Выходите, господа, выходите, — повторяет коломенский брат.
— Идите, идите, братцы, — слышится в толпе. — Исповедь начинается.
— Нечего нам чужие грехи слушать, своих у каждого много, — сердито сказывает всем Кибитка, отворяя дверь.
— Как же это? — спрашивает меня тихим шепотом Мишутка Кочеток. — Ведь эдак мы, пожалуй, и не увидим, как из дяденьки душа вылетать будет.
— Не увидим, потому он без нас, пожалуй, умрет.