— Так и так, дяденька, — объясняет Иван Липатыч. — Никак с ними сладить не в силах. Особенно вот Степка (это он на младшего брата показывал), с ножом на меня много раз накидывался.
— Ты што? — кричит дядя на меньшака. — Ты старшего брата не слушаться?
— Ты што орешь-то? — спрашивает Степка дядю. — Ты спроси прежде, боится тебя кто-нибудь здесь али нет? Вот про што прежде узнай, а тогда уж и дери глотку-то…
Коломенец побагровел даже весь от таких слов, а молодая смотрит на них и хохочет…
— Так ты забыл, собачий ты сын, чему тебя отец на смертной постеле учил, — дядю, как его самого, почитать. Ты дяде, щенок, грубиянить вздумал? — и палкой хотел было его по спине гвоздануть.
— Ты палку свою в угол поставь. Я и без нее отца помню и богу за него, может, денно и нощно молюсь, а тебе, ежели ты драться не отдумаешь, здорового звону задам…
Еще пуще молодая от этих слов в смех ударилась, словно и вправду с ума сошла.
— Жив быть не хочу, — кричит градской голова, — коли я тебя, мошенника, в солдаты не упеку.
— Не стращай! Сами пойдем — твой грех отслуживать, как ты там у мертвого отца деньги воровал из амбара. Это ты в спокойствии можешь быть, потому заодно уж тебе сироту доканывать.
И точно: ухитрился богатый дядя племянника в солдаты отдать. Так и пропал там, горемычный. И теперь об нем ни слуху ни духу, — должно быть, раздольной-то голове лучше гулять по божьему свету, чем у богатого дяди под страхом быть…