- Погоди-кась маленечко, Федотьевна, ворота-то запирать. Слухай-ка, я те скажу что-то, голубка! - издалека кричала Федотихе маленькая бабочка в сером изорванном зипуне.
- Что надоть? - нехотя спросила старуха, готовясь затворять тяжелые ворота.
- Ох, кормилица ты моя! Кричала, кричала я тебе: погоди, мол, ворота-то запирать, а ты и не слышишь, желанная. Знамо, божья старушка не всякое слово расслышит. Пусти-кась ты меня на двор к себе. Ярочка моя к тебе с твоим табуном забежала. Я у ней, кормилица, ушки выстригла, - сразу узнаю. Пусти, пожалуйста, я взгляну только.
И бабочка хотела было пронырнуть мимо Федотихи на двор к ней.
- Что насилкой-то лезешь? Ай на свой двор пришла? - гневно закричала на нее сварливая старуха. - Одни только наши овцы пришли, - чужих ни одной нет. Сама видела, как пускала.
- Где тебе увидать-то, божьей старушке? - возражала бабенка. - Ведь они резвые, овцы-то! И не увидишь, как прошнырит мимо тебя.
- Не слепей тебя! - рычала старуха. - Проваливай, проваливай от двора-то, покель цела.
- Что же ты, кормилица, затягать ее хочешь, что ли, ярочку-то? - спрашивала серая бабенка, разгораясь в свою очередь.
- Нужно мне у тебя, у нищей, последнюю ярку затягивать?.. Поклонись приди, свою на бедность пожертвую. Вот что!
- Да ишь должно нужно, коли на двор не пускаешь.