- А не пущу - и только. Вот те и вся недолга!
Дальше да больше, слово да другое - и закипела брань. А там за каменья, - насилу мужики розняли. Серая бабочка была прогнана в три шеи сыновьями Федотихи.
- Из ума выжила, старая кочерга! - покрикивал на свою старуху Федот. - Не было за что людям осуждать, так она драться на улице выдумала. Старость твою стыдить не хочу, а плетюганом взбодрить бы надо тебя…
- Ра-а-збойники! - шумела серая бабочка с другого конца села. -
Затянули ярку к себе, да еще и хозяйку прибили.
- Что это, в самом деле, Федотовы ребята расходились? - толковали старики, сидя на завалинах. - Словно это они, деньги имеючи, суда на себя знать не хотят. У вдовой последнюю ярку боем отбили! Точно, что следствует завтра за такой ихний разбой в правление всю их семью притянуть.
Вместе с росой, обильно напоившей пожженные летним солнцем травы, пала на село тихая ночь. Вместо людской крикливой жизни по сельским улицам и огородам, по реке, лесу и окрестным полям разлилась могучая молчаливая жизнь ночи; какими-то живыми, приковывающими к себе глаза молниями засверкали на месячных лучах речные волны; из леса полетел чей-то шепот, как бы мощное дыхание какое; в дальнем поле чуть слышно курлыкали журавли. Ежели вы когда одни смотрели в глухую полночь на сельскую природу, - не приметили ль вы, как в это время обнимает человека что-то такое, от чего сладкий трепет вливается в сердце и дыбом поднимается волос?..
II
Утро. На крыльце волостного правления и расправы кипит огромный ярко вычищенный самовар. Дымные клубы, вылетающие из него, расстилаются по всей улице и далеко отогнали с крыши воробьев, ласточек и других мелких пташек: расселись они по соседним плетням и деревьям и так-то громко чирикают, словно бы ругают едкий дым, согнавший их с привычной насести, или бы хотят развеселить волостного писаря, который, "расклеимшись маленечко" со вчерашнего похмелья, пьет чай на вольном воздухе, ежеминутно поджидая кого-нибудь из обывателей, с кого бы можно было сдернуть по крайности на полуштоф.
- Погляжу, погляжу я на тебя, Василий, мало, братец ты мой, политики в тебе! - говорит писарь своему сторожу, который завтракает огромным ломтем черного хлеба, посыпанным крупною солью. - Натура у тебя самая что ни есть необузданная!