— Что ты со мной, милая бабушка, разговариваешь? — отповедывал кто-либо. — Горе у меня, бабушка, эдакое — подумать страсть! Твои бы старые глаза от такого горя и то бы слезы великие дали!
— И-и, кормилец! У молодых какое горе? У нас вот — у старых, как заноет спина, так слезы точно что прошибают.
— Это что спина-то? Ноет она и у меня, даром что молокосос перед тобой. А ты вот погляди, где тоска-то: в груди у меня тоска-то, всего вдосталь съела, пытаму, гляди, бабка, жену у меня, слышь? отец родной оттягал. А?
— Не греши, не греши, родимый! Не бывает этого… Это тебе враг в глаза приставы приставляет для одного греха только.
— Какой там приставы? — ожесточенно восклицала овчинная шапка. — Не один он, а и управляющий тоже… пытаму она у меня красивая из себя. Я ее за красоту-то эту, может, пуще жизни люблю. И как они меня, милая бабушка, казнят за это с двух-то сторон: один на барщине, другой дома, — мучительски казнят!.. Нигде я от них спокойствия не найду…
— Молчи, молчи-ка ты, парень! Видишь, базарные ярыги нашли — смехи-то твои слушать, сынок! Ляг-ка вот ты, милый, под тележку в тень, проспись. Может, снимет с тебя господь наважденье бесовское.
И затем Маслиха насильно укладывала несчастного парня головой под телегу — мыла ту голову, словно сынину, холодной водой, а собравшемуся народу, охотнику прислушать и засвидетельствовать судное дело, говорила:
— Захмелел парень-то! На жену с управляющим ториться принялся. Смехи рассказывал. Насилу уложила, — с отцом-то стариком при моем покойнике хлеб-соль важивали часто.
А ярыжники-мещане, шатающиеся по базарам с целью, как они называют, объехать кого-нибудь и вздуть, говорили промежду себя, слушая Маслихин рассказ:
— Ну, моли бога, сельский парень, за то, что судьба свалила тебя у Маслихиной телеги, а то бы мы сейчас про твое дело засвидетельствовали, позвали бы сюда столоначальника Петра Сдвиженского (он до таких-то делов больше, чем ворон до крови охотник!), и сейчас бы он явки об твоих словах навел. Была бы тогда у нас твоя лошадь, да, пожалуй что, совсем и с обротью…