Затем мое сторожкое ухо заслышало глухой и пугающий шум ожесточенной свалки… Хотелось бы поскорее встретить человечков двух-трех, побежать с ними к домику и прекратить эту свалку; но, вместо человечков, из-за леса, огибавшего в этом месте шоссе крутым полукружием, навстречу мне вдруг выдвинулась громадная пришоссейная харчевня, с необыкновенной насмешкой смотревшая своими бесчисленными, ярко освещенными окнами на многое множество возов, обставлявших ее, на сонных и бессмысленно понуривших свои головы лошадей, впряженных в эти воза, на самое шоссе, на деревья, обставлявшие его, и, наконец, на грандиозные, но не жилые дачи, которые гордо облокотились своими верхними этажами на аллейные чащи, не пускавшие в их зеркальные окна ни дорожной пыли, ни зазвонистых песен ездового шоссейного человечества…
На крыльце харчевни неопределенно рисовались покрытые густым ночным мраком фигуры извозчиков. Словно волчьи глаза светились папироски, которые они курили. Слышен был здоровый грохот.
— А ведь это непременно опять солдат с кем-нибудь сцепился! Экой здоровый какой этот солдат на драку.
— Да што же ему больше делать-то?
— Веселая там у них компания собралась. Верка, это — баба — убить да уехать. Онамедни шалопут какой-то из приказных по шоссе на богомолье шел, — возьми да зашути с нею, так она ему нос откусила. Так это хрящик-то и сцарапала весь — право, ей-богу!
— Ха, ха, ха! — приветствовался этот анекдотик дружным хохотом. — Што же, ничего ей за это не было?
— Да што же с нее возьмешь? У ей, может, и имущества-то только всего и есть, што…
— Гра-а, гра, гра! — раскатились новые волны буйного смеха и заставили вздрогнуть тихую и о чем-то глубоко печальном думавшую ночь.
Подошедши к крыльцу, видно было, что на нем стоят и сидят с десяток ломовых извозчиков, с полами, заткнутыми за кушак, с ременными кнутами, с трубками, вальяжно и непостижимо как придерживаемыми углами губ; несколько мастеровых с ближних фабрик с вонючими папиросками и, наконец, сам хозяин — лысый апатический старик, в ситцевой рубахе, с расстегнутым воротником, в широких синих штанах и босой. Вытянув на коленях свои длинные руки, он решительно не обращал никакого внимания на те многочисленные шутливые замечания, которые сыпались со стороны общества по случаю криков, долетавших порой до самой харчевни из солдатского домика.
— Кто кого — хорошо бы узнать, — интересовался молодой фабричный в немецком сюртуке и в опорках, обутых на босую ногу.