Поэтому-то на уроках „закона божьего" нам внушалась необходимость повиноваться царю и богу.
Мы должны были зазубривать страницу за страницей.
С нас не спрашивали, чтобы мы понимали, сознательно усвоили то, что написано в скучном казенном учебнике: мы должны были отвечать, как попугаи, а главное, — запрещалось мыслить своим умом и рассуждать.
Но, конечно, с самого первого класса мы понимали, что эта бессмысленная зубристика нам совсем не нужна, что если мы безропотно согласимся забивать себе голову, то из нас не получится ничего, кроме бессловесных тупиц (таких мечтали воспитать из нас царские министры „народного просвещения").
Все это мы понимали чуть ли не с первого дня поступления в гимназию. И мы начинали бороться.
Все восемь гимназических лет — это сплошная война.
Мы находили множество способов, чтобы обмануть, провести, сбить с толку наших врагов.
Все считалось дозволенным, все средства хороши во время беспощадной битвы.
Наши враги были сильны.
Они тоже напрягали все силы, главным образом, на то, чтобы поймать нас в наших преступлениях, уличить, наказать.