Не подняв глаз, Паня пробормотал:
— Чудаки всякие дразнятся…
— Самозванцем-то, самозванцем почему тебя прозвали, ну?
С невероятным трудом Паня выговорил:
— Потому что ты самый знаменитый горняк, а я учусь по-среднему… И заношусь будто…
— Будто? — повторил последнее слово Григорий Васильевич. — Видать, не будто, а и впрямь, если такое про тебя распускают… Эх, ты!.. Говорил мне Николай Павлович, что ты словно постарше, поумнее становишься, да все это на самом деле «будто», и ничего больше.
Только теперь Паня решился взглянуть на отца. Печальным, даже постаревшим показалось ему лицо батьки.
— Батя, я же сейчас меньше заношусь, а они всё пристают и пристают! — с отчаянием воскликнул он. — А другие разве не заносятся? Получил горновой Самохин орден, так Колька и Толька на руках друг за другом по всему классу целый день ходили. Им можно, а мне почему-то нельзя, да?
— Ты что простачком прикидываешься? — начал сердиться отец. — Правильно они радуются, что их отец орден получил. Да ведь Самохины тебе, небось, не сказали: «Куда твоему батьке до нашего!» А ты каждому глаза канешь: «Мой батька такой, мой батька сякой, моего батьку никто не перекроет!» Разница все-таки!
Как наяву представилась Пане вчерашняя стычка с Федей Полукрюковым.