— А если ты такой и есть, самый непобедимый стахановец, я же правду говорю! — попробовал он защищаться.
— Пустая это правда, глупая! — прикрикнул отец, — Вбил себе в голову, что твой батька какой-то особенный, не понимаешь, что на каждого мастера очень свободно может еще лучший мастер найтись.
«Не найдется лучшего мастера, не страшно!» — мысленно ответил Паня.
Отец закурил, встал, медленно пошел к боковым воротам сада; Паня побрел вслед за ним.
Лишь у самых ворот Григорий Васильевич задержался.
— Ну, вот что… — сказал он, все еще сердясь. — Правильно угостили тебя ребята полешком по орешку. Понятно, почему ты пятерок захотел: гордость свою оправдать собрался — мол, ты такой же, как твой батька… Радости мне от этого пока что мало. Однако учись, старайся. Может быть, работать приучишься, поумнеешь — значит, доброе зернышко останется. — Он с силой проговорил: — А если я еще хоть раз услышу, что ты своим батькой козыряешь, спуску не дам, слышишь? Не конфузь ты меня, очень прошу. Пускай не думают люди, что ты от меня всякой дряни набираешься. Просто стыд это, позор! Понимаешь или не понимаешь?
Паня наклонил голову.
— Так! — Григорий Васильевич взял его за плечо. — Учись, да не только о себе думай. Вадик тоже на ученье не очень резвый. Не отстанет он от тебя?
Паня усмехнулся:
— Не знаю… Он же совсем недисциплинированный, батя, и вообще… с котятами-щенятами возится да всякие глупые теории придумывает.