Следующую фанерку Неверов приложил к первой по сухому, примерился, подровнял ее напильником, снова положил на железо и через большое увеличительное стекло посмотрел стык между фанерками.
— Прохор, напильник!.. Не этот, а бархатный… Линейку куда положил? Зачем так далеко засунул? Все тебе в рот положи, помощник, да и то не сглотнешь, — ворчал он, увлеченный работой.
Еще две фанерки приросли к железу рядом с первой. Неверов провел по ним влажным тряпичным квачом, и в железной доске как бы открылось продолговатое окно. За этим окном бежали широкие волны, освещенные солнцем, и не хватало лишь белого паруса или узкого крыла чайки, чтобы море стало совсем настоящим и привольно зашумело. Но пленка влаги на малахите быстро высохла, и волны затуманились, замедлили бег и наконец совсем застыли.
— Потускнело! — огорчился Паня.
— Наведем полировку, никогда не завянет, — утешил его Неверов и сложил на краю стола руки. — Смочи, Прохор, фанерки, вот так… Что за камень этот камень малахит! Бывает камень, посмотришь разок — и сыт. Жаден человеческий глаз до малахита! Смотришь — и еще смотреть хочешь. Недаром старики говорили: «Камень малахит во земле лежит, рударю награда, глазам отрада… Зелень водяная, зелень травяная, зелень голубая…»
— Голубая?.. — чуть слышно, недоверчиво переспросил один из молодых гранильщиков.
— Ой, голубая. Конечно, голубая! — вздохнула Миля Макарова. — Он зеленый-зеленый, а в зелени голубое…
— Особый это камень… — задумчиво проговорил Неверов. — И цвет хорош, и рисунок удался. И послужит этот камень доброму делу… Побывал я на днях в карьере. Громадина, страшно взглянуть, а люди работают смело, художественно. — Он сказал Пане: — Ты передай Григорию Васильевичу, что камнерез Неверов для лучших горняков доску почета со всей душой собирает.
— Скажу!
— Уважаешь отца?