— И Трофимов! — быстро подсказал Иван Лукич. — Меня не забудьте, Григорий Васильевич.
Пестов похлопал ладонью по столу:
— Поднимем второй карьер, стахановским его сделаем, верь моему слову, Гордей Николаевич! Знаю, ответственность моя большая, да когда я этого боялся? Ответа бояться — за дело не браться, с печными тараканами дружбу водить… Есть у меня грамотность и квалификация, значит должен я все, что умею, другим передать да еще прибавить. Без этого я себя не могу понять, Гордей Николаевич, да и другие стахановцы тоже.
С любовью смотрел на его лицо Паня, увлеченный горячими словами, шедшими от сердца. Поколебался как будто и Чусовитин.
— Ты, Гриша, конечно, рассуждаешь по-партийному, — сказал он. — Ничего, значит, с тобой, с железной косточкой, не сделаешь, зубы обломаешь, а не раскусишь. Предупреждение я тебе дал, а там видно будет… Ну, Мария Петровна, прощайся со своим супругом: не видать тебе Григория, пока он последний ковш из траншеи не возьмет.
— Привыкать ли? — с достоинством ответила Мария Петровна.
Конца разговора Паня не дослушал.
— Телефон как будто звонит, — сказала мать. — Наверно, Паня, твой дружок соскучился.
— Вадька, что тебе, говори скорее! — крикнул Паня в трубку.
— Пань, ты слышишь, папа и мама пришли с совещания — и все правда, как Гоша Смагин говорил. Твой батька на совещании взял обязательство научить Степана Полукрюкова работать в траншее, как он сам работает.