Необычные, тусклые нотки в голосе Вадика удивили Паню.
— Ну так что? Чего ты?
Вадик, помедлив, ответил:
— А если Степан не научится? Тогда траншея не поспеет и всем будет очень плохо… и твоему батьке и моему папе, потому что он отвечает за траншею персонально. Это значит лично отвечает, понимаешь?
— Можешь нисколько не беспокоиться. Батька за Степана возьмется, как за Сему Рощина, и научит его персонально в два счета.
— Значит, ты думаешь, что Полукрюков на траншее когда-нибудь сработает, как твой батька? — упавшим голосом спросил Вадик. — А помнишь, Пань, ты сказал Федьке в карьере, что Степан никогда так не сработает?
— Сказал и еще скажу… Только теперь главное дело — траншею скорее пройти. Пускай даже Степан или кто другой лучше моего батьки сработает, лишь бы за два месяца руду домне Мирной дать. Ясно? Ну и клади трубку, я тоже кладу.
Он со стуком положил трубку и, повернувшись, увидел отца, который зашел в столовую взять пачку папирос из горки.
— Что это ты моей выработкой распоряжаешься, кто тебе разрешение дал? — в шутку упрекнул он Паню. — Однако правильно ты по телефону выступил, хвалю! Понимаешь, значит, что сейчас руднику нужно… О чем у вас разговор с Вадиком был?
— А я даже не знаю! — сказал Паня. — То он боится, что Полукрюков работу завалит, то боится, что Полукрюков лучше тебя сработает.