— Спасибо тебе, честно ты поступаешь! — деланно рассмеялся он. — Лезешь в друзья, а сам напакостил мне перед Николаем Павловичем. Сам говоришь, что за Вадькину двойку я не виноват, так ты все другое припомнил… А самозванцем меня не назвал?.. От такого ждать можно… Вместо того чтобы товарища защищать…
В сумерках он не мог разглядеть выражения Фединого лица, но вздрогнул, когда Федя шагнул к нему.
— Ты знаешь что? Ты лучше молчи, слышишь!.. А то плохо тебе будет… — глухо и хрипло сказал Федя.
— Чего ты грозишь? — вырвалось у Пани. — Думаешь, я испугался? Идем, если так, хоть сейчас на поле кулаками драться, руками друг за друга не хвататься. Не испугались тебя!
Несколько секунд Федя стоял неподвижно, и Паня почувствовал, что противник борется с сильным искушением. Почувствовал и запоздалый страх: сейчас его необдуманный вызов будет принят, и тогда…
Нет, Федя повернулся, сделал несколько медленных, нерешительных шагов вниз по улице и остановился:
— Значит, правду говорить нельзя?
Не получив ответа, Федя с усмешкой сказал:
— Генка хочет, чтобы я тебе ничего не прощал, а ты хочешь, чтобы я тебе все прощал да еще защищал бы тебя, да? Умные вы оба, только дураки все-таки. Не будет по-вашему!
Снова наступило молчание.