Громкий, быстрый стук дождя по железной оконнице разбудил Паню.
Стрелки будильника показывали полночь, но в столовой горел свет. Значит, отец занимается? Почему же слух Пани не может уловить ни одного звука?
Скрипнула дверь спальни, послышался голос матери:
— Что ж ты, Гриша, спишь сидя? Изломаешься весь…
— И впрямь заснул над книгой. Видать, лень-матушка раньше нас родилась… — пошутил отец и забеспокоился: — Опять дождь льет? Беда! Плохая это подмога строительству.
— Конца-краю дождям не видно, — сказала мать. — Народу трудно, а невыходов по табелям, говорят, нет… Встретила Колмогорову, Ксению Антоновну. Похудела, голубушка, лицо от ветра запеклось. Достается ей на втором участке, а ничего, не робеет инженерша наша! Уважаю таких… — Мать спросила будто между прочим: — Как на траншее дело идет, Гриша? И ты молчишь, и в газете перестали писать.
Паня приподнял голову и навострил уши.
— Да ведь нечего говорить, известняки проходим. — Григорий Васильевич пояснил: — Понимаешь, чортов это камень, а не известняки. Как стекло… Взрывники что ни рванут холм — получается чепуха. Сверху порода размельчится неплохо, а под мелкой «набойкой» то валуны в три кубометра, то гребни цельные. Приходится добуривать, задержка получается. Колмогоров из забоя не вылазит, никому покоя не дает. Скорее бы кончились эти известняки! — Он с извиняющейся ноткой в голосе спросил: — Тревожится, значит, народ?
— Интересуются люди, а так, чтобы тревожились, не видно. — Мать усмехнулась: — Пришла сегодня ко мне в детский сад Полукрюкова, Галина Алексеевна, стала выведывать. Наслушалась она, должно быть, всякого от соседок, спрашивает, доволен ли ты Степаном.
— А говоришь, что народ не тревожится, — уличил ее в непоследовательности отец. — Ты, Маша, если еще увидишь мать Степана, скажи ей толком: и известняки мы предвидели и о Степане знали, что уменья у него недостаточно. Но ничего, растет он неплохо, старается. Ты ей скажи, что я Степаном доволен.